Ричард Длинные Руки — оверлорд 12 страница Главная страница сайта Об авторах сайта Контакты сайта Краткие содержания, сочинения и рефераты

Ричард Длинноватые Руки — оверлорд 12 страничка


.

Читать реферат для студентов

Он покачал головой.

— Сын мой, это очень серьезная и сложная борьба. Я сегодня всю ночь беседовал с Господом, и душа моя все еще смущена… Уверен ли ты, что, начиная борьбу с ним, не действуешь по его незримой подсказке?

Меня осыпало морозом.

— Отец Дитрих, — проговорил я тоскливо. — Сатана не раз демонстрировал, что я иду, несмотря на все сопротивление, по той дорожке, которую наметил для меня он. Но так ли это или это ловкий ход в борьбе… а вся жизнь борьба, как говорят классики, я не знаю. Но сейчас на мне Армландия, и я не могу сидеть сложа руки и наслаждаться правом первой брачной ночи! Надо что-то делать… нет-нет, отец Дитрих, я не прошу подсказки, я уже наметил ряд реформ!.. Но мне нужны люди, что будут ее проводить. И мне очень хотелось бы, чтобы церковь несколько отошла от своего чистоплюйства и приняла участие.

Он поморщился:

— Сын мой…

— Да, отец Дитрих?

— Нельзя о церкви столь непочтительно, — проговорил он с укором. — Это просто нехорошо.

— Простите, отец Дитрих, — произнес я с невольным раскаянием. — Это я от излишней… детскости, наверное. Чтобы вроде защититься. Я весьма чту церковь, даже очень чту, потому и защищаюсь. Путано? Сам знаю. Но главное — церковь чту и хотел бы, чтобы она не только о божественности, где с Сатаной сражаться нетрудно, но и на земле, где у него на руках все козыри. И будет еще больше, если прощелкаем хлебалами. Церковь уже щелкает! А то ли еще будет… И церковные браки между гомосеками разрешит. Это я так апокалипсирую…

Он вздохнул:

— Груб ты, сын мой. И говоришь то, чего никогда не будет, пока церковь существует. Но я понимаю тебя, хоть и с трудом. Это от твоего смущения. Тебе стыдно показать, что заботишься о ком-то, что желаешь сделать добро… Даже не знаю, из какого непотребства ты явился в наш мир, если стыдишься добрых слов и добрых дел. Неужели в твоей стране так уж все попрано святое и чистое?

— Вы даже не представляете, отец Дитрих, — ответил я, — как угадали. В моей стране каждый говорит с гордостью: «Вот такое я говно!», и всякий живет, как это самое говно.

— Живет ли?

— Живет, — подтвердил я. — И считают, что в говне лучше, чем в яблоке.

— Чем же?

— Мыться не надо.

Он протянул:

— Да-а-а, это серьезный довод.

— У нас все можно объяснить и все оправдать, — сказал я тоскливо. — Это называется политкорректностью. Наша церковь по уши в этой дерьмовой политкорректности. Хоть тут еще не сдается… Отец Дитрих, я знаю, что если не укреплять церковь ежечасно, она превратится в дом ряженых. И считаться с нею не будут. Но сам я укрепить ее не могу. Мне в Армландии нужны вы!

Отец Дитрих произнес с некоторым одобрением:

— Мне приятно общаться с тобой, сын мой. Ты странно быстро возмужал, не заметил?

— Насчет возмужания, — ответил я нервно, — не уверен, но что-то во мне поменялось, верно. Слишком многое свалилось на мою голову, которую я вообще-то берег от любых забот. Отец Дитрих, повторяю, вы мне нужны в моей Армландии! Не увиливайте от серьезной работы.

Он покачал головой.

— Сын мой, это ты — вольный лорд. А я шагу не могу ступить без разрешения церкви. И трибунала святой инквизиции.

— Так получите разрешение!

— Это не так просто.

— Почему?

Он вздохнул:

— Это у тебя все легко: приказал — и все. А у нас решения принимают только после долгих обсуждений…



Я удивился:

— Разве не вы — Великий Инквизитор?

— Я, — согласился отец Дитрих, — но я всего лишь первый среди равных.

— Ага, — сказал я, — это как Цезарь в сенате. Понятно.

— Цезарь?

— Он тоже сперва долго миндальничал, — объяснил я, — но тамошние демократы так его достали, что прикрыл ту лавочку и начал править, как надо.

Отец Дитрих кивнул:

— Единоначалие — великое благо. Но только во время войны, голода или великой катастрофы.

Я сказал с угрозой:

— Так вот откуда выползла эта демократия… Вот уж не думал, что колыбель — церковь! Ладно, вы хоть поставите этот вопрос? В смысле на обсуждение, а не как-нибудь иначе?

Он кивнул, глаза стали очень серьезными и строгими.

— Поставлю.

— Сразу же? — потребовал я.

— Сразу, — пообещал он. Добавил: — Дело серьезное, вижу по тебе, сын мой.

Глава 5

Я вышел из церкви на мороз весь из себя жаркий и чуть ли не дышащий огнем, доводов все больше, чем дальше от церкви, вот такой умный всегда с запозданием. Холодный воздух охладил лицо, с неба сыплется мелкий снег, у прохожих на плечах уже белые полоски, а один прошел мимо, удивив огромными заснеженными бровями.

Честно говоря, идеи христианства для этого мира чересчур светлы и возвышенны. Вообще для человеков вне зависимости от эпохи. Даже отцы церкви, более приземленные и практичные, к тому же совсем не святые, а очень наоборот, мало что смогли сделать, чтобы они стали проще и понятнее рядовому человеку. Правда, поработали достаточно, чтобы закрепить в сознании, но это больше за счет того, что убедили принять новую веру правителей, а простому народу… гм…

Даже воскресший Христос непонятен: явился каким-то бабам и одному из своих учеников, а мог бы — Ироду, который зря истребил младенцев, или Пилату, который отправил его на крест, Иуде, который предал, Каиафе, что настоял на осуждении и казни! Я уж точно поступил бы так, я их всех, гадов, довел бы до сердечного припадка!

Загрузка...

Но Иисус — не граф Монте-Кристо, упустил возможности, так понятные всем. Граф Монте-Кристо потому так и популярен, что поступил, как каждый бы из нас на его месте. А Христос недостаточно… понятен, потому что слишком чист. Бог — непознаваем по определению, даже и пытаться не стоит, его сын Иисус — познаваем частично, все-таки он из чрева земной матери, а вот если бы Иисус пожил дольше, женился и нарожал детей, то вот они, внуки Бога, были бы намного понятнее как королям, так и простому люду, чем их батя, в котором слишком много от их деда, Бога. И если бы они, а не их отец, создавали новое учение, еще более приземленное и упрощенное, чем христианство, оно быстрее укоренилось бы в народе…

Возле северной башни прохаживается часовой, сразу заступил мне дорогу:

— Туда нельзя!

— Знаю, — ответил я невесело, — но я имею честь быть замеченным Ее Величеством. Королева знает меня.

Часовой покачал головой:

— Сожалею, у меня приказ.

— Не сожалей, — посоветовал я. — Кликни старшего.

— Я здесь и старший, — ответил часовой. — У нас нет свободных людей, сэр. Я вижу, вы не знаете, что делается в Зорре. Ваше имя?

— Ричард Длинные Руки, — ответил я.

Он запнулся, всмотрелся в меня внимательно.

— Я слышал о вас, сэр, — проговорил он наконец. — Я прибыл в Зорр уже после вашего отъезда, но о вас говорили, что вы помогли остановить переворот. Сэр Ричард, мы чтим Ее Величество и бережем ее покой…

— Вижу, — ответил я, — и клянусь, мой визит чуть-чуть развеет ее скорбь.

Он отступил в сторону:

— Идите.

— Спасибо, — сказал я тепло.

Поднимаясь по винтовой лестнице, я не встретил ни слуг, ни хотя бы приставленную к королеве служанку: в Зорре не хватает людей, и даже у самой последней двери, что у комнаты под крышей, нет ни слуги, ни стража.

Я постучал в запертую дверь и, не дожидаясь отклика, сказал громко:

— Ваше Величество! Ричард Длинные Руки жаждет засвидетельствовать вам свое почтение!

Некоторое время было тихо, затем я услышал шаги. Лязгнул металлический засов, покинув петли, дверь дрогнула. Я потянул на себя и перешагнул порог.

Шартреза, прямая и сильно исхудавшая, с бедным строгим лицом, в черном платье и в черном платке, отступила на шаг, давая войти. Сердце мое болезненно сжалось. Когда увидел ее впервые, это была самая эротичная женщина на свете, воплощенная чувственность и, как мне тогда казалось, при полном отсутствии души. Сочное, но гибкое тело, высокая привлекающая взоры грудь, чувственные губы, крутые бедра, что так и просятся в жадные мужские руки… Все рыцари не отрывают от нее взглядов, в этот момент ненавидя своих жен-дурнушек, а в сравнении с Шартрезой все женщины — дурнушки, и как я был поражен, убедившись, что на самом деле она влюблена в своего мужа, престарелого Шарлегайла!

Глаза мои защипало, я наклонился к ее руке и задержал губы на бледной холодной коже, чтобы не дать ей увидеть свои влажно заблестевшие глаза.

— Шарлегайл, — произнесла она.

Я ответил:

— Шарлегайл, Ваше Величество. Шарлегайл! Только он. И я почему-то уверен, что снова увидим Его Величество на его троне. Ни Зингильда, ни кто-то еще не посмеют и приблизиться.

— Сэр Ричард, — произнесла она тем же тусклым и бесцветным голосом, но я ощутил, как в нем просыпается жизнь, — вы уже однажды спасли трон.

— Это вы спасли, — возразил я. — Я помогал, как мог. И часто — неуклюже.

Она вздохнула:

— Вас не было, сэр Ричард.

Острая боль кольнула в сердце, я задержал дыхание. Шартреза не обвиняет, у меня нет полномочия Беольдра или других полководцев, но все равно я ощутил себя виноватым. Мало шансов, что я чем-то мог бы помочь, Шарлегайла похитили вдали от Зорра, но все-таки…

Я снова склонился к ее руке, все с той же безукоризненно атласной молодой кожей, но теперь холодной, как лед.

— Ваше Величество… я, как и все люди Зорра, сделаю все. Вы понимаете, Карл нанес нам тяжкое оскорбление. Такое смывается только кровью.

Я отступил через порог и закрыл за собой дверь. С той стороны звякнул засов.

Полдня я скитался по крепости, дважды встретился с Беольдром. Тот неутомимо заделывает все бреши, перераспределяет оставшихся воинов. Мрачно улыбнулся мне, ничуть не удивившись, что и я осматриваю стены, а как же, все христианские воины должны прийти на защиту Зорра.

— Ланселот, — сообщил он, — а также Рудольф, Бернард и еще с десяток сильнейших воинов… рыскают в поисках следов Шарлегайла.

— Бесполезно, — вырвалось у меня.

Он кивнул.

— Это понимают все. Но Ланселот буквально обезумел. Он поклялся убить Карла, его детей и вообще вырвать с корнем все его семя.

— Я его понимаю, — сказал я горько, он остро взглянул, я пояснил: — Дурак я, но все-таки решился побеспокоить Ее Величество.

Он помрачнел.

— Шартреза в первые дни вообще не могла ни есть, ни пить. А сейчас живет только надеждой на чудо.

— Да, — согласился я, — только чудо может спасти Шарлегайла.

Я козырнул и, оставив его с воинами, отправился к церкви. Пришлось подождать, когда закончится служба, отец Дитрих вышел усталый, круги под глазами, еще одна бессонная ночь. Сообщил, что по его просьбе совет инквизиции соберется сегодня вечером. Сбор экстренный, но кворум для решения наберется: зима, все на месте.

Я вякнул насчет того, чтобы и мне поприсутствовать, отец Дитрих лишь слабо улыбнулся. Мол, с суконным рылом да в калашный ряд, потом неожиданно добавил, что после заседания меня могут выслушать. Просто, чтобы из первых рук получить сведения, как и что в тех дальних и крайне неблагополучных странах.

Я проторчал весь вечер в прихожей дома, где собрались на экстренное заседание инквизиторы. Заседание длилось несколько часов, слуги на меня посматривали сочувствующе и трижды предлагали поужинать или хотя бы перекусить.

Наконец, из зала донесся шум, голоса стали громче. Через минуту двери распахнулись, начали появляться священники. Я дождался, когда выйдет отец Дитрих. Он сразу направился ко мне и сказал с иронической улыбкой:

— Не радуйтесь, всего лишь перерыв. Люди немолодые, отдыхать надо чаще… У отца Феодосия нелады с мочевым пузырем, ему приходится то и дело отлучаться…

— Господи, — пробормотал я, — вы третью мировую войну развязываете, что ли?

— Вроде того, — ответил он рассеянно. — Дел много, а мой вопрос не самый важный.

— Хотите сказать…

— Да, до него еще не добрались.

— Господи!

— Хорошо, что пришел пораньше, — сказал он неожиданно. — Ты говоришь хорошо и жарко, им не мешает и тебя послушать. Я убедил, что они не зря потеряют время.

— Ура, — сказал я тихонько. — У меня есть шанс реабилитироваться.

— В чем?

— Я помню, — сказал я, — как они решали… в смысле, на костер меня сразу или чуть погодя. Чтобы дров собрать побольше.

Отец Дитрих усмехнулся:

— Как видишь, у нас мудрые отцы. Решили погодить, присмотреться.

Еще через полчаса я ступил через порог с трепещущим сердцем, хотя изо всех сил держу лицо каменно невозмутимым. Двенадцать самых строгих и ревностных священников, кто не щадит ни себя, ни других. Кое-кого я узнал сразу: это перед ними стоял трепещущий, ожидая решения своей судьбы.

В плащах и с укрытыми капюшонами лицами они расположились вдоль стен. Стулья почти касаются один другого, все инквизиторы сидят спокойно и неподвижно. Тени от верхнего края капюшона падают так, что укрывают глаза, я вижу только нижние части лиц.

Один из священников, я узнал в нем отца Феодосия, что в прошлый раз отнесся ко мне с предельной подозрительностью, сказал суховато:

— Сэр Ричард, отец Дитрих рассказал нам о вашей странной просьбе. Подробно рассказал, даже аргументировал, но мы пока не обсуждали эту проблему.

Я поклонился.

— Тогда я вовремя, — сказал со всей почтительностью, чтобы не так было заметно, что я перебил человека, который старше меня втрое. — Я готов ответить на все вопросы.

Он поморщился, это заметно и по нижней челюсти, пожевал ею так, словно уже перемалывает мои кости.

— Конечно, сэр Ричард, вы ответите…

В его холодном голосе ясно звучала угроза. Да и то, что я не «сын мой», а «сэр Ричард», ширит между нами пропасть.

Я перевел дыхание, лучшая оборона — наступление, я со всем смирением склонил голову, но голос заставил звучать твердо и ясно:

— Святые отцы, я знаю вашу занятость и преклоняюсь перед вашими усилиями по спасению Зорра, однако у меня к вам большая, даже огромная просьба. И, боюсь, просто неотложная!

Они задвигались, переглянулись, а священник, лицо которого я запомнил, сказал благожелательно:

— Говори, сын мой, говори.

Еще один добавил:

— Отец Дитрих много и хорошо говорил о тебе. Но так ли уж ты чист?

Я помотал головой:

— Я не претендую на чистоту, святые отцы. Более того, уверен, что чистый душой человек угоден Богу, но не политике. Потому я лучше пока побуду нужным церкви человеком, чем… безгрешным перед Богом.

Они хмурились, переглядывались. Отец Дитрих помалкивал, наконец, отец Феодосий спросил с неудовольствием:

— Так зачем тебе там нужен отец Дитрих?

Я отвесил всем поклон, стараясь, чтобы и почтительности как раз столько, сколько нужно, и чтоб мое достоинство не только не ущемить, а чтоб видели, ущемить не дам.

— Я сейчас гроссграф, — сказал я громко. — Гроссграф Армландии. Обширные земли у меня под рукой, могучие лорды, множество крестьян и соседей… Я трепещу духом, смогу ли достойно держать эту ношу? Я силен в рукопашной схватке, я могу вести отряд на врага… но смогу ли вынести бремя власти?

Феодосий кивал, лицо стало серьезным, проговорил рокочущим басом:

— Ты прав, сын мой, это большая ответственность. Но ты это понимаешь, а это говорит, что сможешь нести эту ношу. Человек, который строг к себе, угоден церкви.

Я покачал головой.

— Слаб я, святые отцы. Потому и прошу отпустить в мои владения отца Дитриха. У него там будет большая власть, он послужит к вящей славе церкви.

Я видел, как у всех вытягивались лица, слишком круто я взял, потом все разом снова обратили взоры ко мне. Феодосий проговорил все тем же рокочущим басом, но я уловил кроме недовольства и отчетливые нотки смятения:

— Зачем? Зачем там отец Дитрих?

— В тех землях растет ересь, — сказал я твердо и насупил брови. — Там все еще сильно язычество и сатанинские культы демократов! Отец Дитрих сможет вырвать это дьявольское семя общечеловеков железной рукой инквизиции… а мой меч всегда будет ему в помощь.

Еще один инквизитор сказал нерешительно:

— Сэр Ричард говорит достаточно разумно. Мы везде должны укреплять церковь, где это возможно. Однако, как мне кажется, отец Дитрих важнее сейчас здесь.

— Там нужен священник высокого ранга, — сказал я твердо. — В Армландии положение сложнее.

Он кивнул:

— Да, я понимаю. Я предлагаю послать с сэром Ричардом святого отца Тития. Он как раз вернулся с важной миссией с Севера, и мы пока не подыскали ему достойной работы.

Я покачал головой.

— Святые отцы! Вы сами понимаете, как важно взаимопонимание между светской и церковной властью. Мы с отцом Дитрихом уже работали, притерлись, а с отцом Титием еще надо будет знакомиться, узнавать друг друга… и что, если не подружимся? Я понимаю, личные отношения не должны сказываться на работе, но… почему-то сказываются. Для вас это вряд ли открытие века.

Некоторые переглянулись, инквизиторы смотрят на меня без улыбок. Отец Феодосий морщился и бросал по сторонам взгляды, вроде того, что вы ж видите, с военными трудно разговаривать о высоком и духовном.

Отец Дитрих проговорил медленно:

— Сэру Ричарду нужно помочь, это ясно. Не так часто бывает, чтобы к нам обращались с такими просьбами. Чаще мы обиваем пороги дворцов, уговаривая властителей не забывать о церкви. Одновременно и для церкви сможем сделать кое-что важное! Даже помимо ее усиления. В последнее время появились ереси, что вообще отрицают существование Бога…

Я проворчал:

— Это не ереси, это похуже.

— Что? — спросил отец Феодосий недовольно.

— Атеизм, — объяснил я. — Это вера такая. Верят, что Бога нет.

Отец Дитрих перевел взгляд с одного на другого, его суровое лицо медленно прояснялось.

— Вообще-то… если при монастыре в самом деле открыть университет, то просвещенные монахи-богословы, знакомые с философией, сумеют лучше обосновать существование Господа Бога…

— Отец Дитрих, — сказал я серьезно, — университетские факультеты не этим должны заниматься! С того момента, как религия начинает искать помощи у философии, ее гибель неотвратима. Религия, как всякий абсолютизм, не должна оправдываться.

Он строго посмотрел на меня.

— Сын мой, это не оправдывание. Это объяснение, что…

Я покачал головой.

— Отец Дитрих, простите великодушно, что прерываю. Объяснение — уже уступка. И оправдывание. В университете будет чем заняться вместо того, чтобы искать оправдания для существования Творца. Одна только химия, что мне все учебу портила… то есть сейчас она пока еще в шкуре алхимии, чего стоит, проклятая! Но знать ее надо, увы. Другим, не мне. Я теперь лорд, мне можно не знать, уже не знать, как хорошо!.. Вот и будем готовить молодое поколение молодых и грамотных, но… не подлых! Этим и должна заниматься церковь. Чтоб получались умные и грамотные, но — не подлые! Это очень трудно, но такое иногда удается. Главное, нужно это сделать массовым.

Он молчал, ошарашенный таким натиском, отцы-инквизиторы переглядывались. Я видел на лицах у одних одобрение, другие посматривали осуждающе.

Отец Дитрих спросил:

— Чем она должна заниматься, сын мой?

В его суровом голосе звучала ирония, мол, ну-ну, скажи нам, убеленным сединами, чем должна заниматься церковь. Я выпалил с излишней, видимо, страстностью:

— Я уже сказал, готовить не подлых! Умных, технически развитых, но не подлых!.. Неужели прогресс — это обязательно абсолютное недоверие друг к другу и страстное желание нагреть ближнего?

Воцарилось молчание. Все ощущают, что я одновременно полемизирую и с какой-то важной идеей, что входит в жизнь, неторопливо осмысливают, ощупывают, поворачивают так и эдак. Наконец, один из старейших инквизиторов произнес со вздохом:

— То, что я уловил, говорит о том, что сэр Ричард хотел бы заполучить грамотных монахов. И еще желает богословский факультет, что весьма важно… Сколько мы говорим, что малограмотные проповедники скорее дискредитируют учение Христа, чем его внедряют в массы! Эту беду можно если не избежать, то уменьшить….

Я поглядывал на отца Дитриха, держится скромно, и не подумать, что именно он — верховный инквизитор, потом вспомнил, что должность эта выборная, а кроме того, сейчас разбирается его случай, он просто обязан держаться нейтрально.

Я слушал внимательно, а когда священник остановился перевести дыхание, заговорил мягко:

— Святой отец, я полностью согласен со всеми этими догмами. Даже с этой заповедью Христа: «Что хочешь себе, то делай и другим», потому что я тоже молод и также хочу крутых перемен… хотя эта заповедь, конечно же… как бы мягче сказать, в общемировом культурном пласте… гм… весьма… даже очень весьма… нехороша.

Инквизитор насторожился, брови поползли на середину лба. В молчании откинулся на спинку кресла, взгляд стал острым и подозрительным.

— Сын мой, сомневаться в заповедях самого Иисуса Христа… это то же самое, что сомневаться в истине Господа.

— Христос не был Богом, — возразил я. — А богочеловечность означает, что в нем было много и от человека. Какая-то дурь, неистовость, какие-то наши слабости и заблуждения… Ведь даже очень хороший человек может совершить ужасные вещи, искренне полагая, что поступает правильно!

Я ощутил себя на острие множества взглядов, недоверчивых и колючих. Даже отец Дитрих смотрел на меня неотрывно, в нем проступил настоящий инквизитор.

— И в чем, сэр Ричард, — спросил он суховато, — вы усмотрели… ошибку Христа?

— Его отец, — сказал я, — дал людям заповедь: «Не делай другому то, чего не хочешь себе». Это простое и ясное правило, суть его в том, чтобы не вредить. Или хотя бы уменьшить количества вреда. Все мы, люди, не хотим себе вреда, не так ли?

Он кивнул. Лицо оставалось строгим, а взгляд настороженным.

— Это бесспорно, сэр Ричард. Но меня интересует, где вы увидели ошибку в заповедях Христа.

Я вздохнул, развел руками.

— Отец Дитрих, я же сказал, христово «Что хочешь себе, то делай и другим», принимаю всем сердцем! Я тоже воинствующий экстремист и тоже навязываю другим свое мнение. И мне как раз нравится, что церковь навязывает! Хотя понимаю, что это все от молодости и неопытности Христа. Он не прожил столько, сколько Его Отец. По молодости Христос искренне верил, что если это хорошо для него, то должно быть хорошо и для других!

Отец Дитрих смотрел неотрывно, во взгляде я не увидел понимания, ждет развернутого объяснения. Я сказал уже с напряжением в голосе:

— Навязывание своих взглядов, так осуждаемое в моем срединном, у меня протеста не вызывает, пока ученые навязывают спортсменам и актерам… в смысле умные — дуракам. Однако бывает и так, что навязывают сильные слабым, а сильные, как мы уже знаем по опыту, редко бывают умными.

Он, как и все, слушал напряженно, на миг во взгляде что-то изменилось, но тут же вернулась прежняя настороженность.

— Из этой заповеди, — сказал я, — вытекает оправдание цензуры, диктатуры, подавления инакомыслия… И все из наивного и чистого убеждения, что раз это хорошо для одного, то хорошо и для других!

Отец Дитрих проронил:

— Но разве жизнь Христа не достойный пример?

— Жизнь Христа была коротка, — напомнил я невесело. — Примеров из нее удается настричь мало. Остальные правила додумываются церковью, которая… согласен-согласен, непогрешима! Но ереси возникают от того, что кто-то из церковных деятелей решает другим навязать свое понимание того, что говорил Иисус!.. Да что ереси — революции тоже зачинают искренние и честные люди, свято уверенные, что если это считают верным они, то нужно навязать и другим!

Он молчал, задумавшись. Это длилось так долго, что я задвигался, наконец кашлянул. Отец Дитрих вздрогнул, поднял голову. В глазах инквизитора я увидел глубокую озабоченность.

— Сын мой, — проговорил он, и я вздохнул с облегчением, когда отец Дитрих называет меня сэром Ричардом, это выказывает его охлаждение, — сын мой… Мне кажется, у тебя больше времени, чем у нас, если ты сумел углубиться в такие тонкости. Мы пока заняты разгребанием авгиевых конюшен язычества и безбожия!

Я ответил с почтительным поклоном:

— Отец Дитрих… я, как верный воин Творца, забежал несколько вперед, чтобы предупредить его верных и преданных слуг церкви о возможных… толкованиях. Я не оспариваю слова Христа, но указываю, какое место могут взять на вооружение люди очень хорошие, но недостаточно умные, что ли… Или опытные. А может, мало еще битые? И, хуже того, толковать опасным для человечества образом. Но на данном этапе именно церковь является сосредоточением ума, мудрости и даже знаний, так что она вольна и даже обязана навязывать свои взгляды, свои вкусы, свое понимание сути всех процессов: как мирских, так и духовных!

Глава 6

Слуги дважды приносили горячительные напитки, в смысле: горячие настои трав, компоты и душистые чаи. Закончили разбор полетов почти под утро. Отец Дитрих вышел со мной, ночь темная, но звездная. Луна пока прячется за высокими стенами, морозец к концу ночи всегда крепчает. Облачка пара вырывались при дыхании.

Мы молча прошли через площадь, наконец отец Дитрих произнес:

— Сэр Ричард, вы прямо… гм…

— Иезуит, — подсказал я.

Он вскинул брови:

— А кто это?

— Отважный рыцарь, — сообщил я, — отважный, с пламенным сердцем, верный сын короны и церкви!.. Когда в одном из сражений потерял ногу, но выжил, он уже не смог садиться на боевого коня, но верное церкви сердце подсказало выход. Он создал особый рыцарско-монашеский орден, члены которого не обязаны носить монашеское одеяние, доспехи, даже посещать церковь… Короче говоря, девизом стало: «Все средства хороши, если ведут к вящей славе Господней». И этот рыцарский орден весьма активен. Завистники начали обвинять, что ради величия церкви и учения Христа не брезгуют никакими средствами. Мол, все нужно только чистыми руками, идиоты… Пусть скажут такое тайным спецслужбам!

Он слушал с большим вниманием и некоторым напряжением, мгновенно схватывая и перерабатывая услышанное, а когда я закончил, кивнул:

— Я понял. Да, сын мой, ты весьма умело кое-где передернул, словом, переиграл наших святых отцов.

— На их же поле, — уточнил я. — Это политика. Ее привычно называют грязной, но мы-то знаем, что политики другой не бывает. Во-вторых, если результат, как говорится, светлый, то мне плевать, как он достигнут. И другим плевать, но вслух возмущаются, мол, ай-яй-яй, как можно, это же нехорошо, это же иезуитство!

Он слушал, хмурился, я видел, что и он не одобряет иезуитства, все хотят быть чистенькими, но если пойти по этому пути, то мы все скоро утонем в собственном говне: убирать-то некому, а надо.

— Святые отцы наконец-то поняли, — сказал я, — что там, где сейчас я, вы намного нужнее. А здесь проще.

Он покачал головой.

— Ненамного. Хотя, полагаю, в крепости наберется душ триста-четыреста, а это не так уж мало.

Меня что-то царапнуло, я прокрутил разговор в обратную сторону, сказал с недоумением:

— Вот меня часто упрекают, что либо цифры попутаю, либо повторю что-нить два раза… а то и три! Отец Дитрих, вы ж говорили как-то, что в Зорре целых десять тысяч жителей!

Он кивнул, в глазах оставался вопрос:

— Да. Но что…

— А потом вы сказали, — произнес я с торжеством, — наберется триста-четыреста душ.

Он снова кивнул, лицо стало грустным:

— Все верно, сын мой. Все верно…

Я умолк, смущенный. Вот уж не думал, что даже здесь так хреново, а что уж тогда говорить про земли дальше к Югу. Там вообще чистой души не найдешь, а все прожженные, подлые, дырявые, черные, продажные… Уж не говорю про вообще бездушных людей.

— Да, — пробормотал я, — это будет бой!.. Прошляпили, потеряли, теперь надо отвоевывать обратно. Самая главная битва всегда за души, а тут мы не просто разбиты, а отступаем в беспорядке… Надо быстро перегруппироваться, отец Дитрих, и — снова в бой!.. Отец Дитрих, я сегодня покину Зорр, даже зимой нахожу, чем заняться — вот дурак, да? — а вы заканчивайте здесь и, как только дороги станут проходимыми… А то, знаете ли, в Зорре авторитет у церкви пока что есть, но в Армландии… гм… как и в других южных королевствах…

Он вздохнул:

— Сын мой, молодость отличается тем, что делает общие выводы из отдельных случаев. Сколь многие начинали с намерения опорочить церковь, восстать против нее — и внезапно изменяли свои взгляды, падали на колени и поклонялись! Со многими случилось то же, что с Валаамом, сыном Боеровым, который пустился в путь, чтобы проклясть Израиль, и вопреки своим намерениям благословил его!

Я пожал плечами:

— Таких, как я, этот пример не убедит.

— Почему? — спросил он в недоумении.

— Валаам услышал, — напомнил я, — всего-навсего ослицу.

— Да, — согласился он. — И что?

Я удивился:

— Как что? Ослы, знаете ли, для меня не авторитет. И ослицы — тоже.

Он усмехнулся, показывая, что понял как шутку, но шуткануть — не значит опровергнуть, но я смотрел серьезно. Я же нормальный человек, и если со мной заговорит ослица, я удивлюсь, что говорит именно ослица, никогда не видел говорящей ослицы, но это не значит, что буду слушать ее, как профессора. Тем более ослица своими речами никак не перевернет мое мировоззрение и образ жизни. У ослицы, как бы сказать потолерантнее, репутация совсем не та, чтобы выступать перед федеральным собранием насчет бюджета на следующий год.

Он покачал головой:

— Сын мой, ослица заговорила не сама по себе.

Я задрал голову и посмотрел на небо.


Другие страницы сайта


Для Вас подготовлен образовательный материал Ричард Длинные Руки — оверлорд 12 страница

5 stars - based on 220 reviews 5
  • Ченнелинг и транс
  • Ченнелинг наставников других людей
  • Шведський радіофізик, який вивчав вплив радіаційного випромінювання на біологічні організми, один з родоначальників науки радіобіології
  • Что получают наставники от взаимоотношений с людьми
  • Шаг 1г. Смещение точки «я есмь» с задержкой дыхания
  • Шлока 116. Сжатие «солнца» в манипуре
  • Шлока 15. Контролируйте прану для предотвращения разрушения
  • Шлока 20. Гомукхасана — поза коровьей морды